Евгений Глобенко. "Аминь"

Предлагаем вам рассказ, написанный автором нескольких фото-историй, размещённых на нашем сайте, Евгением Глобенко! 


Аминь.

Отец Зосима был образованным и, в высшей степени, добрым стариком с добродушным взором из под густых, сраженных сединой бровей. Невысокого роста, а был оратор, и какой! Бывало, выйдет его очередь говорить проповедь, выйдет на омвон отец Зосима, сделает многозначительную паузу, посмотрит по сторонам, как бы вопрашивая: "готовы"? А, уж после того начинал говорить. Вначале тихо, а потом всё громче. Правда, вот беда – тембр не задался. Как ни старался, а все в задних рядах, прихожанин-пенсионер, да выскажет: "Отец Зосима, чуть погромче". Отец Зосима конфузился, на мгновение замирал, воробьём бились ресницы монаха, желая согнать тяжесть момента. Затем, воспряв начинал выводить более высокий тембр. Голос его на минуту становился крепким, фальцет переходил в баритон, затем вставал в привычное русло. Начальство было не довольно, вызывало в кабинет к дубовому столу, на котором высился постамент в виде орла, держащего в своих когтях раскрытую книгу. Вокруг скульптурной композиции, на столе, вдоль стен, на полках, в кожанных переплетах стояли древние книги, словно корнями переплетёные, славянской вязью. По-братски назидательно начальство начинало отчитывать неудачливого проповедника. В такие минуты отец Зосима становился грустен, подавленно молчал, глядя изподлобья.

— Вот ты, брат, рассуди. Ежели мы с тобой как Моисей в косноязычие ударяться станем, то к нам и люди перестанут ходить, пожертвования снизятся, как тогда зарплаты платить, братьев кормить, новый храм возвести? Старый монах переминался с ноги на ногу, еще более моргал, но не оправдывался:

— Уж я постараюсь. Вы, уж на меня, это... не серьчайте.

В такой момент, отцу Зосиме казалось, что орёл на столе устремлял свой взор на него и в груди батюшки, что-то сжималось, кололо - пихтовая иголка из его родного Брянского леса вдруг обнаруживала себя. Игла Берендея. Выходил из кабинета отец Зосима отяжелевшей походкой. Всё его существо было затронуто словом вышестоящего, на предмет которого он не мог мыслить зла. Он вспоминал дремучий лес детства. Помнил, как еще его бабка, пришла пешком из Москвы, добилась аудиенции самого Брежнева на предмет поголовного неудоя рогатого скота. Эх, эх, где то время! Где бабка Анисья, что жила на краю деревни? Куда все ушло? Земля еси ты и в землю отыдеши. Отец Зосима вздыхал, крестился, входил в свою келью, на минуту задумывался стоя посреди бедной комнаты. Впрочем, келья его отличалась от всех остальных тем, что в ней была одна особенность, которая выдавала её хозяина за человека образованного, книжного: тут и альбомы по искусству, и Добротолюбие, Пушкин, Достоевский и даже современные литературные журналы. Отец Зосима очень интересовался искусством, даже завел себе за правило ездить на букинистические книжные развалы по субботам. За это над ним дружелюбно подтрунивала братия: "А наш отец Зосима и, впрямь, литератор". Отец Зосима, весело встряхнув головой отвечал:

— Литераторам-то трудней чем монаху, у них свои требы. От слова до Бога – один шаг, а я всё топчусь на одном месте.

Однажды, по уставному обычаю отец Зосима служил Литургию. День выдался морозным, с утра все деревья вокруг храма стояли в редкой красоты, инее. "Не узоры – сказка!" – умилялся отец Зосима, идя от келии в храм. Настроение у него было приподнятое, накануне он приготовил проповедь, в которой обязательным для себя считал упомянуть горячо любимого им Александра Сергеевича Пушкина. Перелистывал старинные книги, теребил цитаты. "Вот и Господь устроил праздник природе. В природе своя поэзия, свои рифмы - к вдохновению, к доброй проповеди, не иначе" – весело подумалось батюшке, от чего движения его стали еще более задорными, а шаги скорыми.

Народ стоял молча, с нетерпением ожидая напутственного слова. Отец Зосима вышел на амвон, чувствуя изрядное воодушевление. На его, усеяным мелкими морщинами, лице читалось праздничное настроение и легкая, как бы поэтическая улыбка. Дав паузу, отец Зосима произнёс:

— Дорогие братья и сестры. Сегодня в Евангельском чтении говорилось о том, что Господь не даёт испытания свыше наших сил. Всё им устроено мудро, в высшей степени разумно. Господь прост, а мы усложняем. Он ждёт, а мы не идём к нему. Отец Зосима всё больше воодушевлялся, речь перешла на современность, алкоголь, не устройство семейное, развращённость нравов. Тут он вспомнил Пушкина и Пушкин вышел у него со изрядной горячностью, маловерием, Гаврилиадой, распутством. В качестве назидания отец Зосима не примянул упомянуть, что перед смертью Алекандр Сергеевич искренне покаялся. Надо сказать, что для некоторых здесь стоящих это была действительно новость, правда, кое-кто слушал рассеяно, подавленный тяжестью шуб и густого воздуха. Вблизи, у приступка возились малолетние дети, коих личные проблемы великого поэта не трогали. Им хотелось побыстрее подойти к Святой Чаше, выйти на улицу поиграть в снежки. Батюшка говорил продолжительную речь, ему казалось, что так ещё ни разу не высказывал ясно и в то же время лирически. В какой-то момент ему показалось, что все ждут от него чего-то особенного, стиха. Сделав небольшую паузу и обведя глазами стоявший народ, он было приготовился читать своё любимое, "Пророка", как вдруг из первого ряда, выступив крупной, в полтора раза больше против отца Зосимы фигурой, баба, в слегка съехавшим на один бок простом ситцевом платке, с простодушным, но выдержанным выражением лица, протяжно-громко на всё благолепие храма, произнесла:

— Аминь!

Отец Зосима замер, ошеломлённо заморгал, краска бросилась ему в лицо, внезапно став растеряно-детским, простым. Такое было с ним впервые. Мысль оборвалась и пустота конфуза заполнила сознание бедного отца Зосимы. Эх, Пушкин, Пушкин!